イリーナ・ホロシュノヴァの日記 10月2日
1941年10月2日
ユダヤ人が殺されているともう皆話している。いや、殺されているのでなくもう殺されたのだ。老人だろうと、女子供だろうとかまわず皆を。月曜に帰途にいた人たちも、もう銃殺された。これは噂だが疑いの余地はない。ルキヤノフスキイ墓地からは、列車など何も出ていなかった。墓地から車で温かいショールや他の物資を運び出す様子を人々は目に下。ドイツ兵の「几帳面さ」である。優勝杯などの等級別選定さえ行われている。
一人のロシア人娘が、女友だちを見送り、自分は塀を越えて別のほうへ渡った。服を脱がされた人たちがバービィ・ヤールのほうへ連れて行かれるのを見たあと、自動小銃が発砲する音を聞いたのだった。
この類の噂や証言はいっそう大きくなっている。この恐ろしさは私たちの頭に収まりきれない。しかし私たちは認めねばならない。ユダヤ人の銃殺が事実だからだ。その事実を思うだけで狂気となる。この事実を意識して生きていくことはできない。
周囲の女たちは泣いていた。私たちはどうなんだ。私たちだって9月29日、あの人たちが強制収容所に連れて行かれていると考えると泣いていたが、今はどうか。泣くことなんてできるか。
私はこうして書きとめている。でも髪が頭部でゆれている。私はこうして書いているが、このような言葉は何も表現しえない。私がこうして書いているのは、この恐ろしい犯罪を世界中の人に知らしめ、この犯罪に復讐しなければならないからだ。私が今、書いているこの時、バービィ・ヤールでは、無防備な人たちの大量殺戮が続いている。子供や女性や老人のように罪がない人であることは関係ない。ドイツ兵たちは倹約家で、弾を無駄遣いしたくないため、ユダヤ人の多くは息があるまま葬られてしまったと言われている。呪われた水色の紙は、灼熱のプレートのごとく脳裏に焼き付けられている。そして私たちは全く、全く無力なのだ。
バービィ・ヤールというと、本当に銃殺が、罪のない人たちの殺戮が続いていることになる。人類の歴史でこれに類したことがいまだかつてあっただろうか。このようなことは、誰も思いつくことさえできないだろう。私はこれ以上書けない。書いてはいけない。理解しようとしてはいけない。起こったことを頭に浮かべるだけで狂気になってしまう。誰一人としてここから得られるものはない。誰一人として…。終わりなく街を貫いて捕虜が追いやられる。ユダヤ人は服を脱がされ追いやられる。ユダヤ人は、もし水やパンをせがむと殺されてしまう。
これが全てだ。しかし私たちはまだ生きている。自分たちはユダヤ人でないという理由で、これから先生きる権利を得たが、その理由を理解できない。
呪われた時代、呪われた、恐ろしい時だ。
2 октября 1941 г.
Уже все говорят, что евреев убивают. Нет, не убивают, а уже убили. Всех, без разбора, стариков, женщин, детей. Те, кого в понедельник возвратили домой, расстреляны уже тоже. Так говорят, но сомнений быть не может. Никакие поезда с Лукьяновки не отходили. Люди видели, как везли машины теплых платков и других вещей с кладбища. Немецкая «аккуратность». Уже и рассортировали трофеи!
Одна русская девушка проводила на кладбище свою подругу, а сама через забор перебралась с другой стороны. Она видела, как раздетых людей вели в сторону Бабьего Яра и слышала стрельбу из автомата.
Эти слухи-сведения все растут. Чудовищность их не вмещается в наши головы. Но мы вынуждены верить, так как расстрел евреев — факт. Факт,от которого мы все начинаем сходить с ума. И жить с сознанием этого факта невозможно.
Женщины вокруг нас плачут. А мы? Мы тоже плакали 29-го сентября, когда думали, что их везут в концлагеря. А теперь? Разве возможно плакать?
Я пишу, а волосы шевелятся на голове. Я пишу, но эти слова ничего не выражают. Я пишу потому, что необходимо, чтобы люди мира знали об этом чудовищном преступлении и отомстили за него.
Я пишу, а в Бабьем Яру все продолжается массовое убийство беззащитных, ни в чем неповинных детей, женщин, стариков, которых, говорят, многих зарывают полуживыми, потому что немцы экономны, они не любят тратить лишних пуль.
Проклятая синяя бумажка давит на мозги, как раскаленная плита. А мы абсолютно, абсолютно бессильны!..
А на Бабьем Яру, выходит, правда, продолжаются расстрелы, убийство невинных людей.
Было ли когда-либо что-либо подобное в истории человечества? Никто и придумать не смог бы ничего подобного. Я не могу больше писать. Нельзя писать, нельзя пытаться понять, потому что от сознания происходящего мы сходим с ума. И никакой никому от этого пользы, никому никакой… Без конца через город гонят пленных. Евреев гонят раздетыми. Их убивают, если они просят воды или хлеба.
Вот и все. А мы живем еще. И не понимаем, откуда у нас вдруг появилось больше прав на жизнь, потому что мы не евреи.
Проклятый век, проклятое чудовищное время!
6 октября 1941 г.
Вчера утром впервые с восемнадцатого числа загудел гудок какого-то завода. Сегодня он слышен отчетливо и продолжительно. Очевидно, немцы начинают вытягивать из населения какую-то жизнь.
Вчера вечером появилась вода.
Да, так, очевидно, устроена жизнь в оккупированном городе. Война отодвинулась на несколько шагов, и жизнь уже начинается снова. И все идет каким-то своим чередом. И кто-то будет продолжать жизнь, несмотря на то, что на Лукьяновское кладбище все ведут и ведут евреев. И жизнь все равно продолжается, хотя вчера по нашей улице провели пленных и шесть трупов осталось лежать на мостовой.
Все ли убитые евреи? Лица двух из них видны. Трудно сказать, кто они. Полураздетые, босые, с прозрачными заросшими лицами, со страшными худыми руками. Никто из родных не узнбет, как они погибли.
Вели пленных в течение часа. Та же картина, которую видели в Дарнице. Худые, черные, заросшие, грязные, с голодными, отсутствующими глазами.
Женщины выносили воду и сухари. А пленные набрасывались на них, сбивали с ног друг друга и женщин, вырывали сухари из рук, дрались за сухари.
Все плакали вокруг. А немецкие конвойные со звериными лицами били пленных палками и резиновыми дубинками. Пленные шли без конца. Их было несколько тысяч в этот день. А женщины все несли и несли воду и сухари, которыми все равно невозможно было даже немного накормить этих голодных.
Потом пленные перестали идти по нашей улице. Мы остались, и шесть трупов осталось. Это только на нашей улице. А ведь они прошли уже много верст. Удалось спросить. Это те пленные, что шли тогда в Дарницу из Броваров.
Вчера принесли страшные вести о пленных. Рассказывают, что и теперь в ледяные ночи они остаются под открытым небом. Они стоят, прижимаясь друг к другу, качаются, чтобы согреться, и воют. От этого воя люди, живущие вблизи от лагеря, сходят с ума. А утром сотни человек выносят мертвыми из лагеря.
Ну, а жизнь идет своим чередом.
Киев так же красив, как и прежде, особенно от того, что наступила золотая осень. И там, где город цел, кажется, что вовсе нет и не было войны.
Стоят ясные осенние дни, и медленно тянутся в воздухе серебристые нити бабьего лета.
Тихо в городе, совсем как в деревне. Только шумят немецкие машины на некоторых улицах. Ни радио, ни трамваев, ни поездов, ни заводов. Никаких городских шумов. Изредка пролетит немецкий самолет. Они летают теперь очень низко.
Немцы чинят Соломенский мост. Говорят, работают две бани. Купить ничего нельзя. Крестьяне втридорога берут за свои продукты, меняя их на материю или ботинки. Вчера в каких-то магазинах будто бы продавали синьку и спички.
Бывшие базары пропахли одеколоном. Это пьяницы платят по 50 рублей за флакон цветочного одеколона и пьют его вместо водки.
Хлеба нет. Сухари кончаются. Переходим на голодный паек. Нас беспокоит этот вопрос. Зато как уже безразличен он тем, кто на Лукьяновском кладбище!
（イリーナ・ホロシュノヴァИрина Хорошунова 「戦争一年目」"ПЕРВЫЙ ГОД ВОЙНЫ"より）