イリーナ・ホロシュノヴァの日記 9月28日
1941年９月28日
ニューシャも一緒にリヴォフスキイ通りを歩いていったが、その時も爆発音が若干続いていた。クレシャーチクの方からは黒い煙が立ち上っていた。誰もその爆発音が何なのかを知らなかった。ケロシンナヤでは、有刺鉄線の後方に捕虜となった人たちが座っていた。その人たちは18日から何も口にしていなかった。収容所には何十、何百という女たちが身を乗りだして食事や食料を差しだしていた。めいめい精一杯のものを持ち寄っていた。作ったスープを桶に入れて皆のために持ってきていた。探している人が一人でもその収容所にいるのか、分からないまま差し入れをしていたのだ。収容所にいた女性は全員解放された。私たちは、収容所から出てきた二人の若い娘に出会った。一人はハリコフの人で、もう一人はチェルニゴフから来たという。二人の話によると、自分たちは収容所で一日一度、なにかの粗末なスープを与えられたが男は何も与えられていなかったという。さらに、捕虜は皆地べたに直に座り、屋根がない場所で夜をすごしているらしい。私たちは何も知らないまま、そこを去った。家に戻った頃、近所では、あの爆発音はクレシャーチクの守衛課で起こっているものだと言われていた。
爆発音はさらに続いた。実は、本当に爆発したのは憲兵隊のところで、そこの背後に守衛課があったのだ。多くの人が亡くなり、火事が起こった。
街なかでは混乱がわきあがった。夕方までに火事はもっと強まった。再び、18日から19日にかけてのあの夜のように、街の上空に火事明かりが上っていた。また、街じゅう地雷が敷かれているという噂も広まった。皆は物資を持って四方八方に走った。火事元であるクレシャーチクからは人が次々に立ち退いていた。爆発音もまた、その方向から聞こえていた。
再び騒然として夜を越した。そして朝には、街全体がもっと混乱していた。火事は広がり、スヴェルドロフ通りから近隣の建物が燃えていき、郵便本局が焼失してしまったためだ。その郵便本局から通りを挟んだ反対側もすでに燃えていた（ただ私は、どうしてそうなっていったかを知らない）。プロレズナヤという、プーシキンスカヤの街角も燃えていた。包みを持った人々は、広場に座っていたり歩道に直に座ったりしていた。
爆発音の原因をさぐっていた。とあるユダヤ人が、ダイナマイトを発火させるための受信機を憲兵隊に持ち込んだとか、そのダイナマイトが起爆剤となり建物に仕掛けられた地雷が徐々に作動し、暴発を起こしているのだなどと、街は噂で持ちきりだった。本当の事情を知るものなどいなかった。ある者は、ドイツ兵がわざわざ街に火をつけ、そこに人々が残らないようにしていると話していた。別の者は、いや逆にドイツ兵は火事を消そうとしているが、地下のパルチザンがそれを邪魔しているのだと語っていた。また、街には水がないから火事は消せないと言う者もいた。ドイツ兵が火事を消すために爆破しようとする建物の番地を次々と唱えたりした。プロレズナヤ通り12番、プーシキン通り７番・・・。プーシキン通りやプロレズナヤ通りほか、クレシャーチクに近い通りからは、すでに人々は退去し終わっていた。
ドイツ兵は、火事が起こっている棟に誰も行かせなかった。だから、そこでドイツ兵が何をしているのか、火を消しているのか点けているのかなど誰も知ることができなかった。ただ街は燃え、25日の夜には街じゅう火と恐怖で一杯になった。いまだに建物ではどこも交替で庭や表玄関で寝ずの番をしていた。街に放火したのはユダヤ人だという噂がたえず広まっていた。この噂が一時的な扇動だというのは明らかだったが、何を目的として流された噂か誰にも分からなかった。25日の夜には、９時までしか外出できないという戒厳令が破られていた。どんどん広がり、終わることなく通りを走る火事明かりの中で、包みを背負った人たちは、中心地から四方八方に逃げ出していた。火事はますます大きくなった。火事とともにパニック状態もひどくなった。深夜二時頃、リョーリャが我が家の窓をノックした。コロレンコ通りは全て立ち退きになり、うちも危険だと誰か知らせてきたらしい。またもやとりつかれたように荷作りすることになった。2キロ以上遠くに逃げなければならないと言われたためだ。後に、我々住民は第25初等学校にあるドイツ兵の拠点へ行った。そこでは、我々の脅威になるものなどないと言われた。ドイツ兵を信じられず、腕章をつけた何らかの責任者が来て、寝るように告げるまで就寝せずにいた。一方、アンドレーエフ坂はずっと、包みを背負った人々が無数に下っており、火事は拡大し続けていた。再び私たちは大きな建物へ移動した。またも全員が一晩中眠れないでいた。翌朝９時頃、収容所から解放された一人の女性が、ステパンのメモ書きを持ってきた。ステパンはブロヴァリー収容所にいたのだ。食べ物を頼んできている。急いで食べ物をかき集め、ニューシャもタチヤナも私も出発した。捕虜の収容所はダールニッツァとブロヴァリーにある。女たちはそこへぞろぞろと向かっている。捕虜は食事を与えられないため食べ物を運んでいるのだった。ほとんどの者が、そこに愛する者がいるかを知りもせずに、家にあったものを運んできた。ありったけの食材を持って行く者もいる。一本の道からそれることはできない。波止場から収容所まで女たちは休みのない流れのように群れをなして進んでいた。１８キロの間どこにも、女たちの川の流れが止まっている場所はない。以前、桟橋があった砂浜の渡河点は人だかりができていた。橋は全て壊され、ドニエプルを渡るには手漕ぎボートに乗るしかなかったのだ。
女たちは殴りあい、前へ前へと進もうとし、我先にと少人数しか載せられないボートに飛び乗っていた。こうしてドニエプルとドニエプルの入り江全てが、ブロヴァリーへの道程となっていた。ボートはへりの先端まで人が乗っていた。誰かが落ちるかもしれないなど思慮する余裕もない。女たちの群れを支配している極度の緊張だけが、いま人々を事故から守り抜いているのだった。
捕虜はだいぶ前から移動させられているという話を聞き、女たちは全員が急いでいた。だがその道程であるこの忌まわしい渡し場を（そこの周囲の美しい光景に気をとられたり、以前はそこで陽気で幸福な人たちが夏休みを過ごしにやってきたことなど考える者は誰もいなかった）、迅速に通り抜けることなど全くできない。やっとのことで、ブロヴァリーからダルニッツアへ向かう道へたどり着いた。そこは、ステパンのいる砲兵陣地に行く時に私たちがいた場所だ。その時以来、全てが終わってしまった。何が起こっているのか全くわからない。そしてこの走行によって全員の精神状態は張り詰めたまま、いち早く捕虜にされた身内が運ばれているところ、自分の身内がそこにいるために歩いている捕虜全員の顔が見えるところへ向かって行った。道のはじまりは、なだれのように進む女たちだけだ。すると突然、再び曲がり角に行き当たり、道づたいに何百、いや何千というウクライナ兵が座っていた。彼らは座っていたのだ。そしてその外観は、私たち全員が寒気を感じるほどすさまじいものだった。食べ物を与えられてないことは明らかだ。そこで女たちが食べ物を持ってくるが、ドイツ兵はウクライナ兵に近づくことを許さない。女たちは泣いている。一歩一歩の歩みが地獄絵図を描いている。女たちは捕虜の方に身をのりだしている。捕虜は野獣のように、差し出された食料にとびかかり、ひっつかみ、引き裂いている。ドイツ兵は捕虜の頭を銃床で殴っている。女たちも殴られている。それでもかまわず女たちは食べ物を渡している。再び殴られる。周囲は皆泣いている。まさに中世の伝説に出てくる地獄が、秋晴れの空の下でぱっくり口を開けて構えているようだ。
捕虜たちは道沿いに座っていた。座ることを許されていたのだ。女たちは道の反対側で群れをなして立っていた。頭に一撃を受けないようにするために、ドイツ兵がよそを向いているすきに食べ物を渡す瞬間をとらえようと待ち構えていた。収容所に近づくにつれて、女の数は減るどころか増えていった。収容所近くには森があり、道沿いには高くなった山状の土地がある。その山で女たちはぎっしりと身を寄せて立っている。収容所の近くでは、捕虜は座ることも立ち止まることも許されていない。女たちは身内を見つけると、山から飛び降りてきた。その中で誰が事をうまく成し遂げられるか、それはドイツ兵次第だ。追いかけて容赦なく殴りかかる者もいれば、身内のところまで行き、話をすることさえ許す者もいた。
女たち何人かが、山の上に立っているドイツ兵を取り囲んでいた。幹部士官が後方を歩いていることをドイツ語が分かる女が知った。私たちも群集の中で立ち止まり待ってみよう。捕虜のほうはたえず進んでいった。
その山地に立っている女たちが言うには、もう3万5千人以上もの捕虜が通り過ぎたらしい。女たちは列の数と、一列にいる捕虜の数から集計していたのだ。
ドイツ兵の言葉に嘘はなかった。一時間かそこらで幹部士官グループが見えてきた。私たちはステパンを、ステパンは私たちを見つけた。近づくことはできた。ステパンは食べ物の袋に飛びつき、収容所から出してもらえるよう頼んでくれと言った。彼らは何も、9日間全く何も口にしていなかった。険しい顔つきだった。髪やひげは伸び放題、ひどくくぼんだ両目はまるで内側の何かを見ているようだった。そしてなんどか口にした。
「出してくれ。」
そして話すことには、ウクライナ人は釈放されると約束が交わされたが、自分が党員候補であることは隠しておかねばならないらしい。釈放のためには請負人15名の署名が必要なのだ。収容所の門までたどり着いた。そこは、ドイツ兵がほんの数日でわが国の絹織物工場を収容所に変えてしまったのだった。ドイツ兵は私たちを銃床で威嚇した。帰途へついた。捕虜は皆、かろうじて両脚を動かしながらゆっくり進んでいた。もう陽は地平線すれすれまで低く位置していた。白く澄み切った空が、押し黙った大地にもたれかかっているようだった。全てが沈黙していた。捕虜は皆、口をつぐんでいた。身内を探そうとする力は残っていなかった。道中の濃い埃が彼らの歩みをかき消していた。女たちは身動きせずに黙って立っていた。またもやそんな光景がブロヴァリーへの曲がり角に着くまで、果てしなく、果てしなく続いていた。
曲がり角にはいくつか建物があった。突然前方から不思議な集団が向かってきた。下着だけを着た捕虜だ。そして後にはぴったりとくっついてドイツ兵の護送隊が続いている。ここまで観てきた列は、全て10人を二人で管理していた。だがここでは、ドイツ兵がしっかりと包囲していた。
建物のところにたどり着いた時、一人の捕虜が水を求めた。建物まで近づき、そして逃走した。後方から銃声が二弾。その場で殺されたのだ。
このグループの元へ近づくことは、ドイツ兵は絶対に許可しなかった。ここでは、今まで見たより恐ろしいドイツ兵だ。このグループは列の最後だった。ユダヤ人だった。女たちの流れは逆方向に変わった。黙ったまま、歩くというより這い進んで渡し場まで進んだ。ニェジンから来ている女たちが私たちに追いついた。その中に、電話交換手のアーニャがいた。ターニャの極東での友人だった。10月10日にニェジンの塹壕へ動員させられたのだ。そこで包囲網にはまり、今はキエフに戻っているところだった。
私たちはとある入り江を渡ることができた。スタリク村までたどり着いた。そこの釣堀では、平和だった時スポーツマンたちが釣りを競っていたのだ。今は、都合よいボートがあればいくらでも払うつもりだ。だが一艘もない。太陽は沈んでしまった。ただ恐ろしい火事明かりだけが日没と競い合うようだった。空は、この火に染まったキエフの円蓋に接して青白く見えた。私たちは15人で行動していた。後方で進んでいたものは、ルサフスキイ湾まで後れをとっていた。渡し守はもう帰宅してしまった後だった。渡し守たちは一日中、善意で仕事をしていた。というのも、賃金が全く払われないか、払われても使えるかどうかわからないソ連通貨だったからだ。私たちは大声で渡し守を呼びながら入り江に沿って歩いた。誰も、どこにもいなかった。
私たちはその砂地で夜を越すことにして落ち着いたところだったが、突然一人の少年がボートを漕いで現れた。全員がそこに飛び乗り出した。またもや取っ組み合いだ。再び皆は我先に乗り込もうとしていた。ボートは船体すれすれまで水が来るほどすし詰めになった。少しでも不注意な動きをとると転覆してしまうだろう。とはいえ、神は我々をお守りくださっているようだ。ゆっくりだがボートはスタリク村に向かって動いていた。ダールニッツァとブロヴァリーの方は真っ暗闇だ。しかしキエフ方面は火事明かりがますます大きくなっている。もう空じゅうを燃やしているようだ。どうやらパドルからラヴラまで街全てが燃えているようだ。死んだような静寂の合間合間に、にぶい爆発音が響き渡るのだ。そして空に向かって噴火し火の粉が舞い上がる。その後再び完全な静寂が訪れる。そして火事明かり。その明かりのために、ドニエプル沿いの街キエフの黒いシルエットが現れるのだ。
日中のように明るかった。ただこの明かりは、この世のものと思えぬほど不吉だった。そして不気味なことに、足音がひどく大きく感じるこの全くの静寂の中では、私たちが歩いてきたこの土地全て、ヤナギ、砂地や草地、河の水、こんなよく知る身近な自然物が、私たちと無縁のもの、馴染みのないものに感じ、自分が自分でないような、何のゆかりもない生気を失った生き物、自分に何がしのびよっているか理解できない生き物のように
思えるのだった。
自分がこれから生き延びるのか、もしかして私たちの誰かがこの恐ろしい時代を生き抜くのか、それとも息絶えてしまうのか、誰にも分かるまい。しかし生きることになったとしても、キエフが燃えた様子を決して忘れることはない。私たちは発する言葉もなく、全く寄る辺のない目撃者で、自分の寄る辺なさのため、失意と憤りのどん底にあった。そのような精神状態で、慣れ親しんだドニエプル河沿いの砂地やヤナギの道をさまよっていた。そして低木の一本一本、草の一枚一枚が、血染めのようなキエフの火事明かりによる黒い模様がついていた。
このようにして私たちの心に当時の痛ましい焼印が押されたのだった。私たちはもう、トゥルハーノフ島を横断しているところだった。そこも静まりかえっていた。魂のかけらもない。犬がほえることさえなかった。どの家も村も夢の中にあるようで、炎で変わり果てていた。そしてこの炎の光りかたは窓ガラスの黒ずんだ金色のようだった。どの建物にも人はいないようだ。どこも静まりかえっていた。私たちはみなこの静けさの中でこの島を通り抜ける。そして合間合間に街のほうから爆発音が聞こえてくる。そしてまた炎や火の粉が上空に向けて立ち上がる。そして忌まわしい静寂。
私たちは砂浜にたどり着いた。春に整備された時から変わらない様子だった。「パラソル」もいくつも立てられ、サンルームもレストランもあった。なかったのは人の気配だ。砂地は火事明かりで赤黒く、ドニエプルの水面は湖のように、そして溶解した鉄のように平らで流れはなく、燃えている街の下で横たわっている。砂浜の守衛が一人出てきた。渡し場はとっくになくなっているという。街に入ることなどできない。もう時間が遅いからだ。8時以降に出歩いてはいけないからドイツ兵に殺されてしまうとも言った。守衛のすすめで砂浜にあるレストランの中で夜を過ごすことにした。テーブルは、いつか戦前に飲んでいたレモネードで今もベタベタしていた。したし私たちはこのテーブルを動かすことにした。ガラスのはめてある窓が一枚もなく、床が寒いからだ。そして私たちが寝床を作るのは、レストランの窓がドニエプル向きのところでなく、島向きのところにした。
寄り添い、共に並んで寝ると、他人でも身内のようになる。今になって、自分たちが空腹なのを思い出した。持ってきたものは全て捕虜に渡してしまった。この日は誰も食事をしていなかった。ターニャの友人アーニャが砂糖のかけらを持っているのが分かった。守衛から、残りものの「ミラルド」水を買った。交替で砂糖のかけらにかじりつき、冷たいミネラルウォーターを飲んだ。シロップでベタついたテーブルに横たわった。皆でいると恐怖感も和らいできた。守衛の話によると、ドニエプル沿いの斜面は一面、草地一面、物資をつめた袋や子供を携えた人で一杯だったそうだ。家が燃えた人たちなのだという。今ここからはその人たちが見えない。私たちは爆発音を聞き、それがどこなのか推測した。時々地面がゆれ、砂浜のレストランもゆれた。それほどまで爆発はひどかった。この晩も一睡もできなかった。朝方はもっと寒かった。タチヤナが私に身を寄せてきたが、暖めてあげることもできなかった。
その後、日の出とともにボートが現れた。一番に街へ行った。岸では昨晩のように、理性を失った女たちが次々とボートに飛び乗っていた。そして山の上からドニエプル沿岸を振り返ると、すでにまた女たちの行列がダールニッツァとブロヴァリーの方へ途切れない流れとなって伸びていたのだった。
私たちは手記を持って出た。どうやら全ての住民は外に出ているようだった。袋を持って広場に座った人たちは、燃えている我が家のほうを見て絶望に陥っていた。手記を持ってどこに到着しても、どこも人で一杯だった。捕虜について知らされた人たちが先に来ていたからだ。
今、全員は驚くべき連帯感で結びついていた。全員が同じ感情にとらわれていた「必ず伝える、必ず助ける」と。私たちは18通の手記を持っていた。16通は、昨日すぐに届けてしまった。2通は今日も手元にある。この2通を届けるまでは果てしなく長かった。ソロメンカのアルトシュコーラのところへ行かなければならなかった。タチヤナとリョーリャは、またダールニッツァに、食事と集めた署名を持って行くことにした。私たちはソロメンカへ行くことにした。そしてまさにその場所で、見出しも署名もない、あの水色のドイツ軍による命令書を目にしたのである。そこに書いていたのは、キエフとその近郊のユダヤ人は、9月29日、ルキヤノフ墓地に出頭するようにとのことだった。
その夜、ウクライナ軍司令官キルポノスと、中央委員会書記官ブルミストレンコが亡くなったと聞いて、キエフのウクライナ包囲部隊に、出口のない状況を見たのだった。
28 сентября 1941 г.
Тогда, 24-го, мы шли с Нюсей по Львовской улице, когда один за другим послышалось несколько взрывов. Со стороны Крещатика поднялся темный столб дыма. Никто еще ничего о взрыве не знал.
На Керосинной, за колючей проволокой, сидели пленные. Они с восемнадцатого числа ничего не ели. И к лагерю тянулись десятки, сотни женщин с едой и продуктами. Несли, кто что мог. Варили суп и в ведрах несли в общий котел. Несли, не зная даже, есть ли в лагере кто-нибудь из тех, кого искали.
Женщин военнопленных выпустили всех. Мы встретили двух девушек, идущих из лагеря. Одна из них харьковчанка, другая из Чернигова. Они рассказали, что им давали раз в день какую-то похлебку, а мужчинам не давали ничего. Что все пленные сидят прямо на земле и ночуют под открытым небом. Мы ушли, ничего не узнав. Когда возвращались домой, на улицах говорили, что взрыв произошел в комендатуре на Крещатике.
Взрывы еще продолжались. Оказалось, что это действительно взорвалась жандармерия, а за ней комендатура. Погибло много народа, и начался пожар.
В городе поднялась тревога. К вечеру пожар усилился. Зарево снова, как в ночь с восемнадцатого на девятнадцатое, поднялось над городом. Снова поползли слухи, что минирован весь город. Побежали во все стороны люди с вещами. С Крещатика, где начался пожар, выселялись. А взрывы все слышались с той стороны.
Снова тревожно провели ночь. А на утро весь город был еще больше взволнован, потому что пожар распространялся, горели соседние от улицы Свердлова дома, загорелся почтамт. Горела уже (не знаю только, как это случилось) противоположная от почтамта сторона. Горела Прорезная, угол Пушкинской. Люди с узлами сновали по всем улицам. Люди с узлами сидели в скверах и прямо на тротуарах.
Искали причины взрыва. Город был полон легендами, что какой-то еврей принес в жандармерию приемник, начиненный динамитом. И что когда этот динамит взорвался, взорвались заложенные в доме мины замедленного действия, взрывающиеся от детонации. Никто ничего толком не знал. Говорили, что немцы специально жгут город и не собираются в нем оставаться. Другие говорили, что немцы, наоборот, стараются остановить пожар, но будто бы невидимые партизаны им мешают. И что пожар нельзя остановить, потому что нет в городе воды. Один за другим называли номера домов, которые немцы собираются взорвать, чтобы остановить пожар: 12-й номер по Прорезной, 7-й номер по Пушкинской… Уже выселили людей из всех домов по всей Пушкинской, Прорезной и другим улицам вблизи Крещатика.
Немцы в зону пожара никого не пускали. И никто не знает, что они там делали, тушили или жгли. Только город горел, и вечер 25-го числа был полон огня и страха. Во всех домах, как и прежде, не спали, дежурили по очереди жильцы во дворах и парадных. Без конца вырастали слухи о том, что город подожгли евреи. Было совершенно очевидно, что это очередная провокация, но никто не мог сказать, что она готовит.
Вечером того же 25-го числа был нарушен приказ о том, что ходить можно только до 9 ч. вечера. В свете зарева, которое все росло, без конца бежали по улицам люди с узлами, бежали во все стороны от центра. А пожар все разрастался. Вместе с пожаром росла паника. Часов около двух ночи Леля постучала нам в окно. Кто-то принес известие, что выселяют всю улицу Короленко и что наш дом тоже в опасности. Стали снова лихорадочно паковать мешки с тем, чтобы уходить из дома, потому что говорили, что надо уйти не меньше чем на два километра. Потом наши жильцы пошли к немцам, что в 25-й школе. Те сказали, что нам ничто не угрожает. Им не поверили и не ложились до тех пор, пока какой-то распорядитель в жовтоблакитной повязке не пришел и не предложил всем идти спать.
А по Андреевскому спуску все шли бесчисленные люди с узлами, а пожар все разрастался.
Снова мы перекочевали в большой дом. Снова никто всю ночь не спал. А утром, часов в девять женщина, выпущенная из плена, принесла записку от Степана. Он оказался в плену в Броварах. Он просил есть. Наскоро собрали еду, и Нюся, Татьяна и я пошли. Лагеря пленных в Дарнице и в Броварах. Туда вереницами идут женщины. Они несут еду, потому что пленных не кормят. Мало кто знает, есть ли там свой, но все несут что у кого есть. Некоторые несут последние остатки продуктов.
Сбиться с дороги нельзя. От самой пристани и до лагерей женщины идут толпой, непрерывным потоком. На расстоянии в 18 километров нигде нет перерыва в этой людской женской реке.
На переправе у бывшей пляжной пристани стоит толпа. Мосты все взорваны, и через Днепр можно переехать только гребными лодками.
Женщины дерутся и, стараясь быть половчее, прыгают одна впереди другой в лодки немногочисленных перевозчиков. И так через Днепр, через все его заливы по дороге на Бровары.
Лодки полны до краев. Непонятно, как ни одна из них не затонула. Только огромное, нечеловеческое напряжение, движущее этой женской обезумевшей толпой, удерживает сейчас людей от несчастий.
Все спешили, потому что говорили, что гонят пленных давно. А тут по дороге эти проклятые (никто не думал о том, как красиво вокруг, что когда-то сюда ездили веселые и счастливые, в летние дни отдыха) переправы, которые никак нельзя быстрее преодолеть. Наконец добрались туда, где дорога от Броваров поворачивает к Дарнице, те самые места, где были мы, когда ехали на батарею к Степану. С тех пор все кончилось. Ничего нельзя понять в том, что происходит. И все нервы напряжены в этом беге — скорее туда, где ведут наших пленных, где нужно видеть обязательно всех, кто пройдет, потому что там идут свои. На дороге, в начале ее, только женщины, идущие лавиной. И вдруг, — еще поворот, и на земле вдоль дороги сотни, нет тысячи, наших бойцов. Они сидят.
А вид их так ужасен, что холодная дрожь пронизывает всех нас. Совершенно очевидно, что их не кормят. И женщины несут еду, а немцы не дают к ним подойти. Женщины плачут. На каждом шагу душераздирающие сцены. Женщины бросаются к пленным. Пленные, как звери, набрасываются на протянутую еду, хватают ее, разрывают. А немцы бьют их прикладами по голове. Бьют и женщин. И все равно женщины отдают еду. Их снова бьют. И все плачут вокруг. И кажется, что сам ад из средневековых легенд разверзся здесь под ясным осенним небом.
Пленные сидят вдоль дороги. Им разрешили сесть. Женщины стоят толпой напротив них на другой стороне дороги. И время проходит в том, чтобы уловить момент, когда немец отвернется, и передать еду, и не получить прикладом по голове.
Женщин не меньше, а больше, чем ближе к лагерю. Недалеко от него лес, а вдоль дороги высокий бугор. На этом бугре женщины стоят плотной стеной. Возле лагеря пленным не дают садиться, не дают останавливаться. Женщины, если видят своих, бросаются с бугра вниз. И тогда уже кому повезет, зависит от немца. Один гонит и бьет беспощадно, другой разрешает подойти и даже поговорить.
Несколько женщин обступили немца, стоящего на бугре. Те, что немного говорят по-немецки, узнали, что комсостав идет сзади. И мы в толпе стоим и ждем. А пленные все шли и шли.
Женщины, стоявшие здесь с самого утра, говорили, что прошло уже более тридцати пяти тысяч. Они подсчитали колонны и пленных в них.
Немец не соврал. Через час или больше показалась группа комсостава. Мы увидели Степана, он увидел нас. Подойти удалось. Он набросился на сумку с едой, и умолял выручить его из плена. Они ничего, совсем ничего не ели девять дней. Вид ужасающий. Заросший, глаза совсем провалились, смотрят словно бы куда-то внутрь. Несколько раз сказал:
— Выручайте.
Потом сказал, что украинцев обещают отпустить, только надо скрыть, что он кандидат в члены партии. Требуется для этого пятнадцать подписей поручителей.
Подходили к воротам лагеря, в который немцы успели за несколько дней превратить наш шелковый комбинат. Немцы прикладами отогнали нас. Мы повернули в обратный путь.
Пленные все шли, медленно, едва передвигая ноги. Уже солнце было совсем низко над горизонтом. прозрачное, побелевшее небо казалось приникло к молчащей земле. Все молчало. Совсем притихли пленные. Они не в силах были искать своих. Их шаги заглушала глубокая дорожная пыль. Женщины стояли неподвижно и молча. И так снова без конца, без конца, пока мы не дошли до поворота на Бровары.
У поворота несколько домов. Вдруг навстречу странная группа людей. Пленные, раздетые, в одном белье. И сплошной цепью конвой из немецких солдат. Все колонны, которые мы видели до сих пор, охранялись десятком-двумя каждая. А здесь немцы шли сплошной цепью вокруг. Поравнявшись с домами, один пленный попросил воды. Подошел к дому и побежал. Два выстрела раздались вслед. Его убили на месте.
К этой группе пленных немцы совсем не давали подойти. Они были еще страшнее тех, кого мы видели до сих пор. Шли они последними. Это были евреи.
Поток женщин повернул назад. Молча не шли, а брели мы к переправе. Нас догнали женщины, идущие из Нежина. Среди них телеграфистка Аня, подруга Тани по Дальнему Востоку. Десятого сентября их мобилизовали на окопы в Нежин. Там попали в окружение и теперь возвращались в Киев.
Водин залив нам удалось переплыть. Подошли к Старику, к той самой гатке, где в мирные дни состязались спортсмены.
Теперь мы дорого дали бы за какую угодно лодку. Но их не было ни одной. Солнце село. И только страшное зарево пожара соперничало с закатом. И небо казалось совсем бледным рядом с огненным киевским куполом.
Нас было человек пятнадцать. Те, что шли сзади, отстали еще до Русановского залива. Перевозчики уже уехали домой. Они и так работали целый день по дбросердечью, потому что им либо совсем не платили, либо платили советскими деньгами, о которых не знали еще, будут ли они ходить. Лоза и сырой песок. Такая предстояла ночевка. Мы ходили вдоль залива, кричали, звали перевозчиков. Никого не было нигде.
Вдруг, когда мы уже стали располагаться на ночь на песке, появился откуда-то мальчик в лодке. Все бросились к нему. Снова драка. Снова все хотят сесть раньше других. Лодка так нагружена, что вода вровень с бортом. Одно неосторожное движение, и все пойдем ко дну. Но провидение, очевидно, хранит нас. И мы медленно переплываем Старик. Темно совсем со стороны Дарницы и Броваров. А от Киева зарево все разрастается. Уже пылает все небо. Кажется, что город горит весь от Подола до Лавры. Временами через какие-то, словно мертвые, промежутки тишины раздается глухой взрыв там же, в стороне пожара. Потом столб искр вырывается к небу. И снова абсолютная тишина. И зарево. И на фоне зарева черные силуэты города, Киева, что стоит над Днепром.
Было светло как днем. Только свет этот был нереальный, зловещий. И жутко было оттого, что все эти места, которыми мы шли, эта лоза, этот песок и трава, эта вода, такие знакомые и близкие, в этой абсолютной тишине, в которой звуки наших шагов казались нестерпимо громкими, — все было чужим, не нашим, и сами мы были не мы, а какие-то чужие отупевшие существа, которые ровно ничего не понимали во всем, что навалилось на нас.
Кто знает, придется ли прожить еще немного, быть может, кто-нибудь из нас переживет это страшное время, или погибнем все. Но сколько бы ни осталось нам жить, никогда не забыть того, как горел Киев. А мы немыми, совсем беспомощными свидетелями, полными отчаяния и возмущения из-за своей беспомощности, брели по песку, по лозе нашего Днепра. И каждый куст, каждая травинка была словно высечена черным узором на кровавом зареве киевского пожара.
Так запеклись траурным клеймом эти дни в наших сердцах.
Мы шли уже через Труханов остров. Та же тишина. Ни души нигде. Не лают собаки. Дома и деревья, словно во сне, неузнаваемые от пламени. И это пламя отсвечивает багровым золотом на стеклах окон. Кажется, нет людей в домах. Все замерло. Мы все идем через остров в полной тишине. И только через какие-то промежутки взрывы со стороны города. И снова столб пламени и искр в небе. И снова зловещая тишина.
Мы пришли на пляж. Он стоит неизменившийся с тех пор, как весной его оборудовали. Те же «грибы», и соляриум, и ресторан. Нет только людей. И песок багровый от зарева, и вода Днепра гладкая, как озеро, как расплавленный металл, не течет, а лежит у подножия горящего города. Вышел пляжный сторож. Он сказал, что переправы нет давно. В город попасть нельзя, да и время уже позднее. Немцы могут убить, потому что нельзя ходить после восьми часов.
По совету сторожа устраиваемся на ночь в пляжном ресторане. Столы еще липкие от ситро, которое здесь пили когда-то, до войны. Но мы сдвигаем эти столы, потому что стекол нет ни в одном окне, на полу холодно. И мы ложимся на столы в той части ресторана, которая окнами выходит к острову, а не к Днепру. И прижимаясь друг к другу, вытягиваемся все вместе, все из чужих ставшие своими.
Теперь мы вспоминаем, что хочется есть. Все, что брали с собой, отдали пленным. Никто в этот день ничего не ел. У Ани, Таниной подруги, оказался кусок сахара. У сторожа купили оставшийся «Миррад». По очереди откусили от сахарного куска, запили холодной минеральной водой. Легли на липкие от сиропа столы. Всем вместе было менее страшно. Сторож рассказал, что все склоны над Днепром, все сады усыпаны людьми с мешками, с вещами, детьми. Это люди из горящих домов. Мы не видели их. Мы слушали взрывы и пытались определить, где они. Временами земля качалась, качался ресторан на пляжном песке, так сильны были взрывы. Никто ни на минуту не заснул и в эту ночь. К утру стало еще холоднее. Татьяна прижималась ко мне, но я не могла ее согреть.
Потом, вместе с солнцем, появились лодки. Мы первые попали в город. А на берегу, снова, как накануне, обезумевшие женщины прыгали в лодки, одна за другой. И когда мы оглянулись с горы на днепровские берега, уже снова вереницы женщин тянулись сплошным потоком в сторону Дарницы и Броваров.
Мы понесли записки. Казалось, все население города было на улицах. Люди с мешками, сидевшие в садах, безнадежно смотрели в ту сторону, где горели их дома. Куда бы ни приходили мы с записками, всюду уже были люди раньше нас, уже сообщили о пленных. Сейчас всех соединила удивительная солидарность. Все охвачены одним и тем же чувством — обязательно сообщить, обязательно помочь.
У нас было восемнадцать записок. Шестнадцать мы отнесли сразу же вчера. Две остались на сегодня. Эти две были в далекие концы. Идти надо было к Артшколе на Соломенку. Татьяна и Леля снова пошли в Дарницу, понесли еду и собранные подписи. А мы пошли на Соломенку. Именно там увидели мы синие немецкие приказы без названий и подписи, по которым евреи города Киева и его окрестностей должны явиться 29 сентября на Лукьяновское кладбище.
А вечером нам сказали, что командарм нашей армии Кирпонос и секретарь ЦК Бурмистренко покончили с собой, видя безвыходное положение наших войск в кольце у Киева.
（イリーナ・ホロシュノヴァИрина Хорошунова 「戦争一年目」"ПЕРВЫЙ ГОД ВОЙНЫ"より）