回想2 作詩とスキャンダル
あなたは天才作曲家ドミートリー・ショスタコーヴィチが、彼のシンフォニーの多くは墓標であると話したことに言及されました。彼は質問しました。「どこにトゥハチェフスキーやメイエルホリドの碑を建てるか。彼らには音楽しか残されていない。」私が思うにもっとも偉大な記念碑となるのは彼の交響曲第13番、あなたの詩「バービィ・ヤール」の曲として書かれたものです。この共同作業のアイデアはどのように浮かんだのでしょうか。これまであなたが、間違えていなければ、親交を持っていたのは詩人と歌手だけだったでしょう。
－まず言いたいのは、私は61年、ここキエフで初めてバービィ・ヤールを読んだことが大変光栄だということ。10月宮殿での夕べの一日前にそれを書き上げたのだが、そこの下には地下室や地下通路があり、そこで尋問や殴打、拷問そして何百人もの人々が後頭部への発砲で銃殺されたことも知らなかった。舞台に、あたかもまだ血の乾いていないいかだの上に立っているような感覚でこの詩を読んだ。
バービィ・ヤールについて書いたのは私が初めてではなかった。44から45年、まだ子供のころ二つのすばらしく力強い詩を読んだことがあった。作者はキエフ出身のイリヤ エレンブルグとレフ・アジョーロフで赤軍とともに開放されたキエフに入ったのだ。私を特に揺さぶったのはレフ アジョーロフのこの部分だ。
（詩部分）
私はそのときこの地に必ず訪れなければならないと誓った。そしてそこに行くことができたのは15年後、トーリャ（注：アナトーリーの愛称）・クズネツォフと共にだった。彼は当時まったく駆け出しの作家だった。私たちはカホフクで知り合い、彼は私にバービィ・ヤールで起きたことの詳細を驚くほど詳しく話してくれた。トーリャはまだ自分の小説を思いついてさえいなかったが、私は叫んだ。「なあ、君はその目ですべてを見た数少ない人間の一人なんだろ？書かなきゃだめだよ。」彼はうろたえた。「こんなの出版されないよ。」私は言った。「おい、勘弁しろよ。大事なことは書くことだ。今でないかもしれないがいつか出版されるから。」とてもよい小説を彼は書くことができた。検閲でずたずたにされてはいたが。。。
－あなたは戦後時代バービィ・ヤールのテーマがソビエトの新聞から消えたことに驚きましたか？
－これは許しがたい悪しき沈黙だった。私とトーリャがバービィ・ヤールに行ったとき、私は大きなモニュメントを見つけるとは思わなかったが、せめて何らかの碑はそこにあると思っていた。その代わりに私が見たのはゴミ捨て場だった。ダンプカーが地価好き皿に新しいごみを運んできた。ブルドーザーが腐ったごみを鳴らした。すべてこれは兄弟の墓の遺骨の上でなされたのだ。私も、残された人類にも知られない銃殺された数万もの人たちが見つけた最後の安らぎの場所でこんなことが起きていたのだ。
私に何か信じられないことが起こった。普通私が詩を書くのは二つの理由による。何か、または誰かに言いがたい易しさを感じたとき、または恥が心を悩ますときだ。私は誰かがバービィ・ヤールと私のほかの詩を政治的だと決め付けることに賛成しない。実際これらは単に人間的な恥から、私の目の前で、明確な意識化で行われた忌まわしく自然に反したことへの反発から書かれたからだ。そんなことは地上であってはならない。人生はやり直しのきかない運命の贈り物で、バービィ・ヤールで、あるいはスターリンの監獄や収容所で行われたように、誰もそれを奪う権利など持っていないのだ。
文字通り熱く書いたばかりの詩を私は親友のヴィターリー・コロチッチとバーニャ・ドラーチャ、バーニャ・ジューバに読んだ。彼らは私を支持してくれただけでなく、抱きしめ、涙を浮かべて、明日「10月」で舞台からバービィ・ヤールを絶対読むべきだといった。そこでキエフ中にうわさが立った。サラファンラジオがそれを瞬く間に広めたのだ。朝、私のホテルの部屋に女教師が3人のかわいらしい子供をつれてやってきた。彼らは言った。「エフトゥシェンコさん、あなたのポスターが壁からはがされています。何故こんなことがおきたのか知りませんが、あなたには言っておかなければと思ったんです。」
— Вы упомянули гениального композитора Дмитрия Шостаковича, который говорил, что большинство его симфоний — это надгробные камни. «Где ставить памятник Тухачевскому или Мейерхольду? — спрашивал он. — Только музыка может им стать». Величайшим, я считаю, мемориалом стала его знаменитая 13-я симфония, написанная к вашему стихотворению «Бабий Яр», а как возникла идея такого сотрудничества? До этого вы, если не ошибаюсь, имели дело только с поэтами-песенниками...
— Прежде всего я очень горд тем, что впервые прочел «Бабий Яр» здесь, в Киеве, в 61-м году... Написал его за день до моего вечера в Октябрьском дворце, не зная еще, что прямо под ним находятся подвалы и подземные ходы, в которых допрашивали, мучили, истязали и убивали выстрелами в затылок сотни людей. Читал это стихотворение, стоя на сцене, как на плоту, покачивающемся на еще не засохшей крови...
Я был не первым, кто написал о Бабьем Яре: еще в 44-45-м годах мальчишкой прочитал два прекрасных, сильных стихотворения, авторами которых были киевляне Илья Эренбург и Лев Озеров, вошедшие вместе с Советской Армией в освобожденный Киев. Особенно меня потрясли строки Льва Озерова:
Я пришел к тебе, Бабий Яр,
Значит, возраст у горя есть.
Значит, я немыслимо стар,
Но столетья считать — не счесть.
Я еще тогда дал себе слово, что обязательно должен на этом месте побывать, а попал сюда через полтора десятка лет вместе с Толей Кузнецовым — в то время совсем молодым писателем. Познакомились мы в Каховке, и он рассказал мне чудовищные подробности произошедшего в Бабьем Яру. Толя еще даже не задумывал свой роман, и я воскликнул: «Ну как же ты, один из немногих, видевших все своими глазами людей, не напишешь об этом? Ты должен, обязан!». Он растерялся: «Это не напечатают!». — «Да плюнь ты, — сказал я, — главное — написать. Пусть не сейчас, так когда-нибудь опубликуют». У него получился очень хороший роман — искореженный, правда, цензурой...
— Вас не удивляло, что в послевоенные годы тема Бабьего Яра из советских газет исчезла?
— Это был поразительный заговор молчания! Когда мы поехали с Толей в Бабий Яр, я не рассчитывал обнаружить большой монумент, но все-таки думал, что какой-то памятный знак там стоит. Вместо него увидел... свалку. Грузовики с откидывающимися бортами подвозили все новые порции мусора, бульдозеры сгребали гниющие отходы — и все это на костях, на братской могиле, в которой нашли последний приют десятки тысяч неизвестных мне и остальному человечеству расстрелянных, распятых судеб.
Со мной случилось что-то невероятное... Обычно стихи я пишу только в двух случаях: если чувствую к чему-нибудь или к кому-нибудь какую-то невысказанную нежность или если душу раздирает стыд. Я не согласен с теми, кто «Бабий Яр» и многие мои другие стихи называет политическими, — на самом деле, это вещи просто человеческие, написанные от стыда, от противоестественности и отвратительности происходящего на моих глазах и ясного осознания, что такого на Земле быть не должно. Жизнь — прекрасный невозвратимый подарок судьбы, и никто не имеет права ее отбирать, как это было в Бабьем Яру, в сталинских тюрьмах и лагерях.
Только написанное, буквально горячее, стихотворение я прочитал моим близким товарищам Виталию Коротичу, Ване Драчу, Ване Дзюбе, и они не просто меня поддержали — обняли и со слезами сказали, что я должен обязательно прочитать «Бабий Яр» завтра со сцены «Октябрьского». Тут же по Киеву поползли слухи — сарафанное радио распространяло их молниеносно, — а утром в мой гостиничный номер постучала школьная учительница с тремя чудесными ребятишками. «Евгений Саныч, — сказали они, — ваши афиши сдирают с заборов. Не знаем, что уж произошло, но решили вас предупредить».
（ドミートリー・ゴルドンДмитрий ГОРДОНのインタビューより）