回想3 ショスタコーヴィチとの出会い
妻は憤慨した。「ろくでもないやつはいくらでもいるものね。どこかの恥知らずがショスタコーヴィチと名乗ってきたわよ。」
－機関の働きは手馴れたものでしたね？
－明らかに私は図らずも彼らを助けた。なぜならモスクワへ電話してできたての詩を電話で読んだんだ。私服の「詩愛好家たち」がそれを録音した。なぜなら音響装置は幼稚なものだったがあるにはあったからね。当然私は市当局に説明を求めた。言われたことはキエフではインフルエンザがはやっているということだった。しかし少なくとも全劇場はあいていたんだ。私はそんなことは信じず脅してやった。もし朗読会がキャンセルされたら記者会見を開いて…こう宣言したんだ。公演中止の場合10月宮殿の入り口で高台から読んでやると。
私がバービィ・ヤールを読むと信じられぬことがおきた。シーンという音が聞こえそうなほどホールは静まり返っていた。杖を手にした猫背の老婆が立ち上がり、私に近づき、頭を下げ、そして私の手を取るとキスをした。嵐のような拍手が起きた。これを忘れることは決してないだろう。（後で知ったのだが、彼女は死体の山をかいくぐりバービィ・ヤールから生還した数少ない一人だったのだ。）その瞬間私はもう以前のようにはいかないと理解した。私の大きな責任と義務。それは市民の、人間の絆をつなげていくことなのだ。
－この詩に対する態度は長年誠実さをはかる独特のリトマス試験紙となりました。
－君も知っているといいんだが、バービィ・ヤールを出版しようと決心した人を見つけたんだ。これは私よりはるかに勇気ある重要な行為だ。私？詩を書いた。どこで働いたのでもない。共産党青年部から除名された。恐れるものは何もなかった。しかし「文学新聞」編集員ヴァレリー・アレクセイビッチ・コサロポフには失うものがあったんだ。バービィ・ヤールを読んでから言った。「さて、ジェーニャ。すべての言葉にサインするつもりだ。しかしこれには家族の決断がなければならない」私は驚いた。「何故？」彼は答えた。「なぜなら翌日には僕は首になるだろうから。」暖かく微笑んでくれたのはよかった。
彼は妻を真っ先に仕事場に呼んだ。これは力強く、少しパドゥーブニーに似たロシア女性。前線兵だった。彼女は戦時中看護婦で戦地から負傷兵を助けてきたのだ。彼らが書斎で状況を話し合っているとき、私は廊下にある椅子の端に腰をかけて彼ら決断を待った。受け取った詩をすでに読んでいた印刷所の働き者たちが私に近付いてきた。気を落ち着かせようとして手を握った。おろおろするな。すべてはうまくいく。私を元気づけるためウォッカ四分の一リットル瓶と塩漬け胡瓜まで持ってきた。これには大変感激した。その後妻のコソラポワが出てきた。彼女の眼はうるんでいた。彼女は私を見ると言った。「ねえ、ジェーニャ。心配しているの？それなら無用よ。私たちは首になる方を選んだわ。」これが家族がやり遂げた英雄的行為だ。
－「文学者たち」編集部から実際に解雇されたんですか？
－あっという間にさ。しかし若いころは皆こんなものだったよ。その後すべての新聞で私はののしられた。イリヤ・エレンブルグだけが私の擁護を活字でしてくれた。私は母とカード遊びをしていた。彼女はトランプは神経を落ち着かせるのだと言った。私を無理にでも遊ばせたのだ。突然呼び電話の音。妻は受話器を取ると怒ってそれを投げた。「ろくでもない奴はいくらでもいるのね。どこかの恥知らずがかけてきて自分をショスタコーヴィチと名乗ったわ。」彼女は憤慨していた。数分後またしても電話のベル。彼女は真っ白くなり受話器を手でふさいだ。「ジェーニャ。これ彼だと思うの。」
－数多い天の神の一人。巨匠
－私は指揮者でレニングラード交響曲をマイナス４０度の冬の駅で聞いたことがあったあのショスタコーヴィチといつか話ができると想像しただろうか。ちなみにこの音楽を聴きながら１１歳の少年だった私は初めて１３歳だった初恋の人とキスをしたのだ。
－ショスタコーヴィチさんにそのことは話しましたか。
－ずっと後、次の４部からなる交響曲の為の詩を書いたときにね。興味深いのは彼は私を名前と父称で呼んでくれた最の人だった。彼は言った。「親愛なるエブゲニー・エフトゥシェンコ。自分のだけでなく、詩の才能を持たない人たちの考えを表したことに大いに感謝します。他民族に対する嫉妬は恥です。あなたのこの詩に音楽を加えたいのですが寛容さを示してはいただけませんか？」私は全くうろたえてしまった。文字通り嬉しさのあまり茫然自失だ。感激の言葉を何かむにゃむにゃ言った。
彼は尋ねた。「どうでしょう。エフトゥシェンコさん。今は忙しくはないですか。」「ショスタコーヴィチさん。もちろん忙しくなんてないですよ。」「それなら行きましょう。音楽はもう準備できていますよ。」この交響曲がちなみにまたも禁止されようとしたのだ。しかしどうということもなかったが。
「ゆえに私は真のロシア人なのだ。」
－結果としてその演奏を拒否したのはウクライナのバス歌手ボリス・グムィリャ、指揮者のエフゲーニー・ムラヴィンスキー……
－それでもそれは全世界に一歩を踏み出したのだ。
（詩部分）
«СКОЛЬКО ХУЛИГАНЬЯ РАЗВЕЛОСЬ, — ВОЗМУТИЛАСЬ ЖЕНА. — ЗВОНИТ КАКОЙ-ТО НАХАЛ И НАЗЫВАЕТ СЕБЯ ШОСТАКОВИЧЕМ»
— Оперативно сработали органы!
— Ну, очевидно, я невольно им подсобил, потому что позвонил в Москву и прочитал свеженаписанное стихотворение по телефону. Думаю, «любители поэзии» в штатском его записали, потому что аудиосредства, хоть и примитивные, уже существовали. Естественно, я потребовал у городских властей объяснений, и мне сказали, что в Киеве эпидемия гриппа, но поскольку все театры были открыты, я этому не поверил и пригрозил, если вечер будет все-таки отменен, собрать пресс-конференцию... Пообещал в случае срыва моего выступления прийти к входу в Октябрьский дворец и читать стихи просто с холма.
«Мог ли я себе представить, что когда-нибудь буду разговаривать с Шостаковичем — композитором, чью Ленинградскую симфонию мы слушали на станции Зима в 40-градусный мороз?»
...Когда я прочел «Бабий Яр», произошло нечто невероятное. В звенящей тишине — весь зал молчал! — поднялась крошечная сгорбленная старушка с клюкой, подошла ко мне, поклонилась, а потом взяла мою руку и поцеловала. Раздался шквал аплодисментов — этого мне не забыть никогда. (Как я потом узнал, она была одной из немногих, кто выбрался из Бабьего Яра сквозь гору трупов). В тот миг я понял, что уже не могу быть таким, каким был прежде, что на мне большая ответственность и мой долг — продолжать эту гражданскую, человеческую линию...
— Отношение к этим стихам на долгие годы стало своеобразным тестом на порядочность...
— Чтобы ты знал, нашелся человек, который решился «Бабий Яр» опубликовать, — это был еще более смелый и важный поступок, чем мой. Что я? Писал стихи, нигде не работал, из комсомола уже был исключен — мне нечего было бояться, а вот редактору «Литературной газеты» Валерию Алексеевичу Косолапову было-таки что терять. Прочитав «Бабий Яр», он сказал: «Ну что, Женя, готов подписаться под каждым словом, но это должно быть семейное решение». Я удивился: «Почему?». — «Да потому, — он ответил, — что на следующий день я буду уволен» — и хорошо так, тепло улыбнулся.
Прямо на работу он вызвал свою жену. Это была мощная, немного похожая на Поддубного русская женщина, фронтовичка — в войну медсестра, она вытащила с поля боя множество раненых. Пока они обсуждали ситуацию в кабинете, а я сидел в коридорчике на краешке стула и ждал их решения, работяги из типографии, которые уже прочли набранное стихотворение, подходили ко мне, успокаивали, жали руку: не дрейфь, все будет в порядке! Даже чекушку водки с соленым огурцом принесли, чтобы я как-то взбодрился — это меня очень тронуло. Потом вышла жена Косолапова: глаза у нее были на мокром месте. Она посмотрела на меня и сказала: «Ну что, Женя, волнуетесь? Не беспокойтесь — мы предпочли быть уволенными». Эта семья совершила подвиг!
— Редактора «Литературки» действительно сняли с работы?
— Моментально, но это все предыстория. После меня ругали во всех газетах — только Илья Эренбург публично выступил в мою защиту, и вот сидели мы с мамой за преферансом: она говорила, что карты успокаивают нервы, и заставляла меня с ней играть... Вдруг звонок, жена берет трубку и гневно ее бросает. «Сколько хулиганья развелось, — негодует, — звонит какой-то нахал и называет себя Шостаковичем». Спустя пару минут еще звонок, она побледнела и, зажимая трубку рукой, прошептала: «Женя, кажется, это он!».
— Классик из сонма небожителей...
— Мог ли я себе представить, что когда-нибудь буду разговаривать с Шостаковичем — композитором, чью Ленинградскую симфонию мы слушали на станции Зима в 40-градусный мороз? Кстати, под эту музыку 11-летним мальчишкой я впервые поцеловал свою первую любовь, которой уже было 13.
— Дмитрию Дмитриевичу рассказали об этом?
— Позднее, когда сочинял стихи для следующих четырех частей симфонии. Что интересно, он был первым, кто назвал меня по имени-отчеству. «Дорогой Евгений Александрович, — сказал, — спасибо огромное вам за то, что высказали мысли не только свои, но и тех, кто поэтического дара лишен. Ненависть к любому народу — позор. Не дадите ли вы мне свое милостивое разрешение попробовать написать на ваши стихи музыку?». Растерялся я совершенно — буквально ошалел от радости, мямлил что-то восторженное...
«Скажите, Евгений Александрович, — спросил он, — а вы сейчас, случайно, не заняты?». — «Дмитрий Дмитриевич, ну конечно же, нет». — «Тогда приезжайте, музыка уже готова». Эту симфонию, между прочим, тоже пытались запретить, но ничего не вышло. Давление, правда, было невероятное...
«И ПОТОМУ — Я НАСТОЯЩИЙ РУССКИЙ!»
— В результате ее отказались исполнять украинский бас Борис Гмыря, дирижер Евгений Мравинский...
— И все-таки она зашагала по всему миру. (Читает):
Над Бабьим Яром памятника нет.
Крутой обрыв, как грубое надгробье.
Мне страшно. Мне сегодня столько лет,
как самому еврейскому народу.
Мне кажется сейчас —я иудей.
Вот я бреду по древнему Египту.
А вот я, на кресте распятый, гибну,
и до сих пор на мне — следы гвоздей.
Мне кажется, что Дрейфус — это я.
«Свистят они, как пули у виска, — мгновения, мгновения, мгновения...». С Робертом Рождественским
Мещанство — мой доносчик и судья.
Я за решеткой. Я попал в кольцо.
Затравленный, оплеванный, оболганный.
И дамочки с брюссельскими оборками,
визжа, зонтами тычут мне в лицо.
Мне кажется — я мальчик в Белостоке.
Кровь льется, растекаясь по полам.
Бесчинствуют вожди трактирной стойки
и пахнут водкой с луком пополам.
Я, сапогом отброшенный, бессилен.
Напрасно я погромщиков молю.
Под гогот: «Бей жидов, спасай Россию!»
насилует лабазник мать мою.
О, русский мой народ! — Я знаю — ты
По сущности интернационален.
Но часто те, чьи руки нечисты,
твоим чистейшим именем бряцали.
Я знаю доброту твоей земли.
Как подло, что, и жилочкой не дрогнув,
антисемиты пышно нарекли
себя «Союзом русского народа»!
Мне кажется — я — это Анна Франк,
прозрачная, как веточка в апреле.
И я люблю. И мне не надо фраз.
Мне надо, чтоб друг в друга мы смотрели.
Как мало можно видеть, обонять!
Нельзя нам листьев, и нельзя нам неба.
Но можно очень много — это нежно
друг друга в темной комнате обнять.
Сюда идут? Не бойся — это гулы
самой весны — она сюда идет.
Иди ко мне. Дай мне скорее губы.
Ломают дверь? Нет — это ледоход...
Над Бабьим Яром шелест диких трав.
Деревья смотрят грозно, по-судейски.
Все молча здесь кричит, и, шапку сняв,
я чувствую, как медленно седею.
И сам я, как сплошной беззвучный крик,
над тысячами тысяч погребенных.
Я — каждый здесь расстрелянный старик.
Я — каждый здесь расстрелянный ребенок.
Ничто во мне про это не забудет!
«Интернационал» пусть прогремит,
когда навеки похоронен будет
последний на земле антисемит.
Еврейской крови нет в крови моей.
Но ненавистен злобой заскорузлой
я всем антисемитам, как еврей,
и потому — я настоящий русский!
（ドミートリー・ゴルドンДмитрий ГОРДОНのインタビューより）