回想１ 執筆の動機
－私は映画「サーカス」を見て育った理想主義者だ。その映画の中では黒人の子供が手から手へと渡されて、私は幕が上がるや拍手したものだ。ボローネジでペルー人学生が殺される今では（よりによってボローネジで、それもペルー市民が何故？）これを想像することはできない。ところで私は最近もキューバからモスクワに来たタバケロの詩を書いた。タバケロというのは葉巻を巻く名人のこと。（キューバレストランがほとんど忘れられた芸術をお披露目しようと彼を招いた。）公演成功ののち、夜遅く老人は遊歩道を散歩していた。反対側からあてつけがましく興奮気味の若者が歩いてきた。彼の黒い肌に気付くと殴り殺してしまった。やりきれないことだ。（深くため息をついて）こんな事をするわが祖国を見たくない。バービー ヤールのテーマに関して言えば第一発見者が栄光をものにするならば私はふさわしくない。私よりも前にそれに関する詩や散文はあったのだ。
この悲劇について知ったのは子供のころ、終戦一年前だった。イリヤ エレンブルグの素晴らしい詩があった。彼はキエフに、市を解放した赤軍とともに入った。もっと素晴らしいのはレフ アジョーロフのだ。キエフ人で詩を知りつくした人だ。彼の詩のまさに初めの部分が私の作品にイントネーションを与えた。
（詩部分）
－力強い響き。そして心震えるエピソードもあった。銃殺の前に殺人者たちは人々に衣服を脱ぐよう命じた。その時ある少年が聞いた。「ママ。靴下も脱いだほうがいいのかな」おそらく詩人にこれを話したのは目撃者の誰かだったのではないか。
私はバービィ・ヤールが聖なる場所だと知った。そしてキエフに着くとすぐに数千の無実の犠牲者に哀悼を捧げるべくそこへ行ったんだ。
そこでの私の驚きはどれほどだったか。追悼の品がこれっぽっちもなかったんだ。私の前にあったのは腐ったごみのにおいに満ちた谷だったんだ。私も目前で新しいトラックがやってくる。荷台を跳ね上げるとごみを降ろしはじめた。そこは実際に人が眠っておりそこに次から次へとゴミの山を作っているのだ。ジーマ。このシーンは私を貫き、ホテルに帰ると私は机に向かい自然に一行が生まれたのだ。
（詩部分）
詩は多く見積もっても３から３時間半ほどで書き終えた。それは私の中からほとばしり出たからだ。なぜならば私は見たものに驚いたからだ。道徳心に駆られて準備に取り掛かったのではないのだ。
夕方私は古いキエフ人の友人に会った。私たちは遅くまでカフェに座り、私は彼らに「バービィ・ヤール」を読んだ。バーニャ ドラッチ、ビタリ カロッチがいた。あと誰かビタリ（その時は医者だった。）何とかが来た。覚えているのは白衣を着てポケットから聴診器が覗いていたことだ。
その後私は不注意にもモスクワのアレクサンドル メジロフに電話をかけて彼に電話口で「バービィ・ヤール」を読んだ。これは失敗だった。翌日私のところに女教師と二人の子供が来た。何者かが明日開演予定の詩の朗読会のポスターをはがしていると警告した。
－あなたの詩を聞いたのはメジーロフだけではなかったでしょうな。
－そうだ。（微笑）しかしこれについてはすぐには思い浮かばなかった
－さて、６１年、雪解けですね。しかし体制は相変わらず強大で驚異でした。あなたはなぜそういうことで首をはねられるかもとわからないほどナイーブだったのでしょうか。
－どうしてかわからなかったんだ。私にはこれについて確信できる機会があった。私が受けた最初のショックは詩「私を共産主義者と見てください。」を書いたときで、それこそ心からのショックだった。この作品は５７年に雑誌「青春」から発行された。そこにあった２行がある人には反乱と受け取れたのだろう。しかし私は決して自分を反ソ詩人とはみなしたことはなく、いうならば革命のロマンチスト、純真なる理想主義者だ。私の尊敬の的はチャパエフとその他赤軍司令官だった。私は「アレクサンドル パホメンコ」がとても好きだった。まったく子供で１０日１１歳だったのだがカチュベイやクバンの内戦に関する小説を創作した。大祖国戦争時は紙が手に入らなくて２巻セットのマルクス エンゲルスの行間を書き埋めた。
－危険な、しかし、熱心なことで。
－でも恐ろしいことは何も起こらなかったが。これは言いたい。何度騙されても、人間の屑になるよりは理想主義者でありたい。その後この兄弟の理想を守るために立ち上がった。それは私の想像の中で存在していたが。頭の中で理想の英雄がこんがらがっていた。最も好きだった英雄はチーリ ウレンシピゲリとイエス キリスト。さらにドン・キホーテも憧れていた。彼は恐ろしく滑稽だったけれど。
「詩を書いた。密告は書かなかった。思ったことはすべて話そうとした。」
－あなたまぎれもなくドン・キホーテですね。
－幾分かは。恥ずかしいとは思わないが。
－しかしあなたは公然と体制に背を向けて、それに挑戦し、ただではすまないだろうとわかっていたんでしょう。
－はい。悪いことにはなるなとわかっていた。
－それでも危険な橋を渡ってしまった？
－私はただ単に詩というものは巨大な力だと思っていただけだ。詩は人々を鼓舞し視点を変え、何かを信じさせ、過ちを改めさえさせるもの。「バービィ・ヤール」の少し前に私は詩を書き、キエフでパブロ ザクレベーリニー出版した。（そのかどで苦難に突き落とされた。彼は「ウクライナ文学」編集長の責を解任された。
（詩）
— Я был идеалистом, воспитанным на фильме «Цирк», где передавали из рук в руки маленького негритенка и зал вставал, аплодировал. Сейчас, когда в Воронеже убили студента-перуанца (а разве только в Воронеже и только гражданина Перу?), это невозможно представить... Я, кстати, написал недавно стихи о том, как в Москву приехал с Кубы пожилой табакеро — специалист по скручиванию сигар вручную. (Продемонстрировать свое почти забытое искусство его пригласил кубинский ресторан). После успешного представления поздно вечером старик вышел прогуляться по бульвару, но навстречу ему, как назло, шла возбужденная молодежь. Заметила, что у него темная кожа, и... забила до смерти. Тяжело это (горько вздыхает), не хочу я видеть свою страну такой...
Что же касается темы Бабьего Яра, то славу ее первооткрывателя приписывают мне незаслуженно — до меня и стихи писали о ней, и прозу.
Узнал я об этой трагедии еще мальчиком, за год до конца войны... Прекрасное стихи были у Ильи Эренбурга, который вошел в Киев вместе с освобождавшими город частями Красной Армии, еще лучше — у Льва Озерова: киевлянина, тонкого знатока поэзии... Начало именно его стихотворения задало интонацию моему:
Я пришел к тебе, Бабий Яр.
Если возраст у горя есть,
Значит, я немыслимо стар,
На столетья считать — не счесть.
Сильно сказано! Там была потрясающая деталь — когда перед расстрелом убийцы заставляли людей раздеваться, какой-то мальчик спросил: «Мам, а чулочки тоже снимать?». Видимо, поэту рассказал об этом кто-то из очевидцев...
Я знал, что Бабий Яр — место святое, и, когда впервые приехал в Киев, сразу туда отправился, чтобы поклониться праху тысяч невинных жертв...
Каково же было мое изумление, когда не увидел даже крохотного памятного знака — передо мной был овраг, заполненный гниющими отходами. Прямо у меня на глазах подходили все новые грузовики, которые распахивали борта и вываливали мусор фактически на людей, штабелями лежащих один на другом. Дима, эта картина настолько пронзила, что я пришел в гостиницу, сел за стол и у меня родилась естественная строчка:
Над Бабьим Яром памятников нет.
Крутой обрыв, как грубое надгробье...
Стихотворение написал максимум за три-три с половиной часа — оно из меня просто выплеснулось, потому что увиденным я был потрясен, морально оказался к нему не готов...
Вечером я встретился со старыми киевскими друзьями: мы допоздна сидели в кафе, и я читал им «Бабий Яр». Были Ваня Драч, Виталий Коротич, еще кто-то... Виталий (тогда еще врач) пришел, помню, в белом халате, из кармана которого торчал стетоскоп.
Потом я неосторожно позвонил в Москву Александру Межирову и прочитал ему «Бабий Яр» по телефону. Это было ошибкой: уже на следующий день ко мне пришла учительница с двумя детьми и предупредила, что какие-то люди срывают афиши моего вечера поэзии, назначенного на завтра.
Москва, декабрь 1962 года, премьера 13-й симфонии («Бабий Яр») Дмитрия Шостаковича, написанной под впечатлением стихотворения Евгения Евтушенко
— Видимо, не только Межиров ваши стихи услышал?
— Да (улыбается), но об этом я как-то сразу не догадался...
— Итак, на календаре 61-й год, оттепель, но все равно режим могуществен и грозен... Неужели вы были столь наивны, что не понимали: за такое можно не снести головы?
— Как же не понимал — у меня уже была возможность в этом убедиться... Первый шок я пережил, когда написал — абсолютно от души! — стихотворение «Считайте меня коммунистом», которое в 57-м году опубликовал журнал «Юность». Там были две строчки, которые кому-то показались крамольными, но я никогда не считал себя антисоветским поэтом: скорее — романтиком революции, наивным идеалистом. Моими кумирами были Чапаев и другие красные командиры, я очень любил фильм «Александр Пархоменко». Совсем мальчишкой — мне было 10-11 лет — сочинил даже роман о Кочубее, о гражданской войне на Кубани, а поскольку во время Великой Отечественной бумаги достать не мог, двухтомник Маркса-Энгельса исписал между строчек.
— Опасное, однако, занятие!
— Тем не менее ничего страшного не случилось... Скажу так: лучше быть идеалистом, — и даже не раз обмануться! — чем подлецом. Зато я стал защищать идеалы того братства, которое в моем воображении существовало. В голове, правда, все перепуталось: самыми любимыми героями считал Тиля Уленшпигеля и Иисуса Христа, а еще обожал Дон Кихота — несмотря на то, что он был ужасно смешной.
«ПИСАЛ СТИХИ. ДОНОСОВ НЕ ПИСАЛ. И ГОВОРИТЬ СТАРАЛСЯ ВСЕ, ЧТО ДУМАЛ...»
— Вы и сами-то, по большому счету, Дон Кихот...
— В какой-то степени — и этого не стесняюсь.
— Но вы понимали, идя против системы с открытым забралом и бросая ей вызов, что вам не поздоровится?
— Да, уже понимал, что может быть плохо.
— И все равно лезли на рожон отчаянно?
— Я просто считал, что поэзия — огромная сила: она может поднять людей, заставить пересмотреть взгляды, во что-то поверить и даже исправить ошибки... Незадолго до «Бабьего Яра» я уже написал стихотворение, которое, между прочим, в Киеве опубликовал Павло Загребельный (за что пострадал — его сняли с должности редактора «Лiтературної України»)...
Мне говорят — ты смелый человек.
Неправда. Никогда я не был смелым.
Считал я просто недостойным делом
унизиться до трусости коллег.
Устоев никаких не потрясал.
Смеялся просто над фальшивым, дутым.
Писал стихи. Доносов не писал.
И говорить старался все, что думал.
Да, защищал талантливых людей.
Клеймил бездарных, лезущих в писатели.
Но делать это, в общем, обязательно,
А мне твердят о смелости моей.
О, вспомнят с чувством горького стыда
потомки наши, расправляясь с мерзостью,
то время очень странное, когда
простую честность называли смелостью!
（ドミートリー・ゴルドンДмитрий ГОРДОНのインタビューより）